Паула Кляйн: «Журналисты-самозванцы убеждены, что их вымысел этически важнее фактов»

Шарль был самым успешным французским журналистом своего поколения — пока аплодисменты не сменились позором. Его статьи получали похвалы и местные и международные награды. Для руководства крупной газеты в его стране он был предметом гордости, для коллег — образцом для подражания. Так продолжалось несколько лет, пока не раскрылась неудобная и немыслимая с точки зрения базовых профессиональных правил правда: Шарль был самозванцем. Его источников не существовало, статьи были полны выдумок, а если в его работе и встречалась правда, она всегда скрывалась под слоями лжи. Он продавал вымысел как журналистику.

Миранда, его жена и мать их маленькой дочери, вместе с ним изучала журналистику, но сама снимает документальное кино. Когда разгорается скандал, она работает над фильмом о долгой любви: уже некоторое время документирует жизнь пары, прожившей вместе десятилетия. Миранда хочет понять, в чём секрет их прочных отношений. Когда обман Шарля становится известен, он бесследно исчезает. Жена отправляется на его поиски: ей нужно понять, почему он лгал, а заодно — кто тот мужчина, с которым она прожила столько лет и которого, оказывается, совсем не знает.

Такова завязка романа «Выдуманная любовь» — третьей книги аргентинской писательницы Паулы Кляйн, живущей во Франции и ставшей лауреатом премии Lumen 2026 года. Кляйн родилась в Буэнос-Айресе в 1986 году. Она получила степень доктора сравнительного литературоведения, диплом по литературе в Университете Буэнос-Айреса и степень магистра в Высшей школе социальных наук. Живёт в Париже, преподавала латиноамериканскую и сравнительную литературу в нескольких французских университетах. С 2022 года — профессор Университета Клермон-Овернь. Её научные исследования посвящены связям вымысла и документальности в современной латиноамериканской прозе. Кляйн также написала романы «Свет мёртвой звезды» и «Ведьмы Монте-Верита», а также исследование Petites mémoires et écriture du quotidien. Cortázar, Perec et leurs échos contemporains, отмеченное премией PSL-Translitterae.

В романе, полном вопросов о любви, лжи и верности, переплетаются разные истории, а главные и второстепенные герои показаны со множеством оттенков. В разговоре Паула Кляйн рассказывает о работе над книгой и о том, как в ней соединились личные отношения и более широкие темы — доверие, журналистика и демократия.

— Роман начинается так: «Начала легко распознать, а вот с концами всё куда сложнее. Люди обычно хорошо помнят день, когда встретили большую любовь, первый поцелуй, рождение ребёнка, но почти никто не может сказать, в какой именно момент всё пошло наперекосяк. Разгадывать прошлое — дело долгое». Здесь вспоминается Толстой с его «все счастливые семьи похожи друг на друга», а ещё это похоже на анонс продуманного, тщательно выстроенного романа. Как долго вы над ним работали? С самого начала собирались вести две сюжетные линии — о самозванце и о документальном фильме о паре, прожившей вместе больше шестидесяти лет? Расскажите о том, как создавалась «Выдуманная любовь».

— Я очень люблю об этом говорить, потому что именно в этой «кухне» решалось всё, из чего потом сложился роман. Сначала я изучала журналистов-фальсификаторов. Рассмотрела несколько реальных случаев и особенно заинтересовалась одним недавним. Стала связываться с журналистами, которые работали с тем журналистом-самозванцем. Скандал к тому времени уже разгорелся.

— Что это был за скандал?

— Я не буду называть конкретных имён. Это история, связанная с одним европейским изданием.

— Он тоже писал путевые очерки и большие расследования?

— Да, это очень похоже на то, что описано в романе. Он писал международные репортажи, рассказывал о путешествиях, войнах, политических ситуациях и текущих событиях — и всё это выдумывал. Скандал разразился в очень авторитетном европейском издании и на несколько месяцев поставил его почти на грань краха: этот случай подорвал самые основы доверия к газете.

Меня особенно зацепило, что журналист-фальсификатор исчез. Целый год я следила за этой историей и думала: где он? Ничего не находила. Читала и предполагала: может быть, он лечится у психиатра, — но ничего не было известно наверняка. Я начала писать, ездила, беседовала с людьми, которые работали с ним бок о бок, с редакторами и журналистами. Они рассказывали, как ему удавалось годами лгать, получать международные награды, оставаться уважаемым и любимым в редакции. Он был обаятельным, к тому же привлекательным мужчиной. Меня занимал вопрос: что происходит, когда человек, привыкший к аплодисментам и бывавший на всех местных и международных церемониях награждения, вдруг исчезает? Что делаешь с собственной жизнью, когда твой обман рушится за один день?

Я читала и о других подобных случаях в Европе и США, но ещё не понимала, что именно хочу написать. Помню, как сделала первую версию от первого лица, пытаясь заговорить голосом самозванца. Это было невероятно трудно. Я сказала себе: нет, такое под силу только Эмманюэлю Карреру или Хавьеру Серкасу — либо надо ехать и брать интервью у самого этого человека. Я и такую возможность рассматривала. А потом на одном из интервью мне рассказали, что герой истории, за которой я следила, был женат на режиссёре документальных фильмов. И тут роман для меня открылся.

— Эта информация открыла вам дверь.

— Именно. Бывают такие моменты: ты растерян, не знаешь, что делать с собранным материалом, и вдруг понимаешь: вот что нужно написать. Мне показалось, что из этого можно сделать мощный каркас для вымысла. Если двое людей с журналистским образованием много лет живут вместе, любят друг друга, но она снимает документальное кино, а он — журналист-фальсификатор, как они могли столько лет быть парой и не замечать обмана? Веришь другому, не веришь, подозреваешь? Это был очень романический материал.

Тогда я стала искать голос главной героини. Потом появилась идея любви на всю жизнь. Я посмотрела несколько документальных фильмов о парах, которые оставались вместе до конца, и фильмы о любви, длящейся всю жизнь. Мне захотелось дать голос жене в тот момент, когда скандал выходит наружу, а она снимает историю любви Элен и Андре — двух пожилых людей, проживших всю жизнь вместе. Сначала я не знала, станет ли эта история центральной или останется дополнением. Я просто думала: что она может снимать? Ну, историю любви на всю жизнь.

Поначалу у романа была скорее логика триллера, но довольно однообразная: Миранда встречается с редактором, с отцом, с матерью, с адвокатом мужа…

— То есть с самого начала вы знали, что она будет его искать.

— Да, это было единственное, в чём я не сомневалась: её бросили с дочерью, но она не позволит мужу вытирать о себя ноги. Она будет искать его и попытается заставить отвечать за случившееся. Главное же — она хочет понять, кто он и почему её оставил. Ведь то, что человек мошенник и самозванец, не освобождает его от обязанности хорошо вести себя в частной и семейной жизни.

— Он бросает жену и дочь, но в романе, кажется, нет сомнений в том, что он любит дочь.

— Для меня здесь важна сложность, поэтому роман и получился долгим. Я писала его довольно долго: шесть месяцев занималась исследованием, а потом ещё несколько месяцев встречалась с людьми, которые работали с этим журналистом. Я посещала редакцию; описание газеты отчасти основано на реальном издании, хотя всё в романе вымышлено. Есть и смешение деталей. Со стороны иногда может показаться, что это Le Monde…

— Да, всё стилизовано.

— Именно. И мне как писательнице, работающей с реальным материалом, было интересно спросить себя: а в какой момент ты сама становишься самозванкой? Такая работа поднимает много этических вопросов. Имею ли я право брать реальный случай, который стал публичным, и перерабатывать его?

— Выход — создать на его основе вымысел.

— Да, это публичная история, о которой при желании можно найти сведения в интернете. Но для меня этика здесь связана с договором о вымысле: это художественный роман, вдохновлённый реальными случаями. И мне кажется, что ложь, из которой рождается вымысел, порой приближает нас к глубинной правде. Мне было интереснее проникнуть в сознание этой пары — я никогда ни с кем из них не говорила, — чем интервьюировать, скажем, психопата. Такая возможность была, но, честно говоря…

— В романе есть хорошая фраза: правда зависит от точки зрения. Это относится и к тому, о чём вы сейчас говорите.

— Да. Из-за этого я снова читала философов и мыслителей, говоривших о подозрении, — Ницше, Ханну Арендт, — и размышляла о лжи, об относительности понятия правды. Для журналистики это особенно тяжело.

— Возможно, поэтому журналистика и переживает нынешний кризис.

— Именно поэтому. Дезинформация, пропаганда и фальшивые новости так опасны для цепочек доверия, на которых держится демократия. Роман затрагивает множество тем, над которыми я размышляю и которые меня волнуют: что ложь и обман делают с парой и семьёй, а также что они делают с демократией, когда подрывают доверие к её важнейшим институтам — например, к прессе, которая должна уравновешивать власть. Если нет серьёзной прессы, что остаётся, кроме прямого пути к тоталитаризму?

— В вашем романе журналист выдумывает материалы, а документалистка ищет правду в кино. Постоянно возникает игра между вымыслом и правдой. И ещё — фальшивые сведения становятся приманкой для власти, политической и технологической, которые сегодня почти срослись. Это угрожает демократии. Как вы соединяли истории любви и более широкий сюжет о том, как ложь влияет на демократию и общество?

— Это очень долгий процесс, и он настолько ремесленный, что похож на работу скульптора: снимаешь слой за слоем, чтобы добраться до сути. Я начала с идеи романа о журналистике, а в итоге написала роман о любви, разлюблении, лжи и правде. Журналистика и цепочки доверия появились через брак, но поначалу я этого не понимала. Нужно довериться письму: постепенно оно прокладывает себе дорогу и уводит туда, куда ты не ожидала.

Первые версии я окончательно отбросила. Рассказчица в них меня не убеждала: она была скорее наивной и многого не понимала. Я подумала: так не работает. Это должна быть амбициозная женщина со сложными отношениями с мужем: она им восхищается, завидует ему, ревнует, многим пожертвовала в собственной карьере. Мне пришлось сделать героев гораздо сложнее, и на это ушло много времени и несколько отвергнутых версий. В ранних вариантах реальные случаи, которые я изучала, занимали гораздо больше места. Я всё почистила, почти ничего не оставила — только абзац, где упоминаются некоторые известные истории.

Писателю важно быть честным с собой и верить, что тщательно проработанные размышления дойдут до читателя через историю и героев. Но эту историю невозможно знать, пока не начнёшь жить в её мире. Я два года жила в головах этих персонажей; когда так долго там находишься, начинаешь думать как они. Встаёшь утром и думаешь: «Вот бы Миранде это приснилось» или «Наверное, он вот о чём задумался». Чтобы найти в героях все их противоречия, нужно долго жить у них в голове.

Сначала Шарль был плохим, Миранда — хорошей, и это не работало, получалась ерунда. Я долго спрашивала себя, что в этой женщине может задеть меня, заставить задавать вопросы, волновать. Так Миранда тоже стала неоднозначной. У неё непростые отношения с Пьером — другом, коллегой, отчасти любовником. Непонятно, влюблена ли она в мужа или на самом деле ему завидует.

— В Миранде действительно есть и зависть, и соперничество, и подчинение. Они начинали вместе, потом он стал знаменитым, а ей пришлось остаться дома.

— Это очень жизненно. Так происходит у большинства женщин. Решив завести ребёнка, ты веришь в красивую выдумку о материнстве: обязанности будут распределены поровну. Но на деле, несмотря на прогресс и на то, что кому-то везёт больше, часто приходится многим жертвовать. Мне было важно показать героиню, которая не закрывает глаза на эти жертвы, а смотрит на них прямо, со всей их тяжестью.

У Миранды натянутые отношения с дочерью, которая, очевидно, предпочитает отца. Он замечательный папа…

— И, судя по всему, прекрасно рассказывает истории.

— Он придумывает сказки именно такими, какими дочь хочет их услышать. Приучает её к искусству лжи. Говорит ей, например, мысль, которую связывают с Уинстоном Черчиллем: правда — столь ценное благо, что защищать её надо целой бронёй из лжи. Он учит её этому. Сначала Эмма была второстепенным персонажем, но я подумала: как она может быть второстепенной? В жизни дети — самое главное, особенно если от тебя уходит муж.

— Если однажды исчезает отец.

— Именно. Я думала: что бы я сделала? Это тоже помогло мне встать на место героев. Голос Эммы стал намного заметнее, и мне понравилось, что у Миранды есть такая юная собеседница. Миранда постоянно встречается с людьми, знавшими мужа, и узнаёт разные его стороны. Она понимает, что созданный им миф охватывал не только профессиональную жизнь, но и личную: отношения с друзьями и родителями. В конце концов, она очень мало о нём знала и, возможно, никогда не узнает намного больше.

Мне казалось интересным столкнуть любовь дочери к отцу с мифом, который создаёт обаятельный, отсутствующий и лживый отец. Хотелось подумать о том, что обман делает с детской психикой.

— Имя Эмма для героини возникло сразу?

— Думаю, тут было что-то бессознательное. Имя Миранда я выбрала сознательно: мне нравилась мысль, что она стремится увидеть дальше. Мне нравилась Миранда у Пруста, да и вообще было много литературных героинь, которых я представляла под этим именем. А в случае с Эммой, думаю, сыграли свою роль Шарль и Эмма Бовари.

— Поэтому я и спрашиваю. Здесь словно намечается идиллия между ними. Но Эмма Бовари — своего рода Дон Кихот: её восприятие сформировано вымыслом, она читает любовные романы и недовольна жизнью, потому что та не похожа на книги. Дочь Шарля, Эмма, растёт в мире, где реальность превращают в вымысел.

— Думаю, вы правы. В Шарле было что-то противоположное ей: он обаятельный мужчина, в которого все мы могли бы влюбиться. И при этом он хороший отец — как Шарль Бовари. А Эмма живёт историями, которые он ей рассказывает, и очарована ими. Это возникло бессознательно, но теперь я думаю: возможно, таким образом я хотела восстановить поэтическую справедливость. На этот раз Эмма действительно любит Шарля, но уже не страстной любовью, а дочерней.

— В романе есть и другие отсылки. Например, фраза «Всё меняется за секунду. Выходишь из леса — и твоя жизнь уже не та, какой ты её знал» напоминает знаменитые слова Джоан Дидион о горе. В вашем романе речь о другом горе.

— Да, там я явно почти дословно позаимствовала у Джоан Дидион в знак уважения.

— Но горе здесь связано не обязательно со смертью. Это может быть смерть иллюзии, доверия или прежней жизни. Бывают разные виды утраты.

— Для литературы самые интересные, на мой взгляд, именно такие. Я много читала и перечитывала литературу о горе: «Год магического мышления» и «Синие ночи» Джоан Дидион, которую я обожаю…

— Она была выдающейся журналисткой.

— Именно. Я перечитывала и авторов, связанных с литературной журналистикой: Тома Вулфа, Нормана Мейлера. Работа над романом заняла много времени, но в писательстве есть и прекрасная сторона: мне хочется писать, чтобы прочитать книги авторов, до которых раньше не доходили руки, или перечитать любимые произведения. Я также читала «Дни одиночества» Элены Ферранте. Меня занимал образ горя по человеку, который тебя оставил. Кажется, Шарль хочет победить Миранду и весь мир. Но как это сделать? Победить, не явившись на битву, — за счёт отсутствия. Его самого нет, а груз случившегося и то, что о нём пишет пресса, обрушиваются на неё. Её обвинят, она станет козлом отпущения для медийной системы, которая тоже бывает сенсационной и стремится вызвать шум. Вот она — глупая жена, наивная, ничего не замечавшая или сообщница. И это мне тоже интересно.

Мне близка идея невозможного горя. Миранда злится — и очень сильно. Она думает не только: «Ты бросил меня, я узнаю, что моя жизнь была не такой, какой я её считала, я была замужем за мошенником». Она ещё и думает: «Мне даже некого ударить, некому дать пощёчину, некому ответить». Это незавершённое горе из-за отсутствия человека — худшее, что может случиться.

— Есть и история Элен и Андре, героев документального фильма Миранды. Кажется, роман говорит и о разнице между изменой и неверностью в более широком смысле — нарушением доверия.

— Совершенно верно. Меня очень интересует эта тема. Думаю, в долгих отношениях, если оба человека искренни и хотят быть вместе всю жизнь, неизбежно возникает вопрос: одно ли и то же измена, неискренность и нечестность? Здесь Миранда особенно уязвима. Она сама говорит, что открыта к возможной измене. Как будто легко и беспечно поднесла огонь к фитилю, который мог превратить её брак в пожар.

При этом ничто не говорит о том, что муж не любил её искренне. То же, по крайней мере, касается его любви к дочери и Миранде, хотя можно возразить: «Но ведь ты оставил их на год». Мне нравилась мысль, что именно Миранда вводит в разговор тему измены, а потом рассматривает прошлое своего брака через призму отношений Элен и Андре.

В этом мне помогли документальные фильмы, а также «Любовь» Михаэля Ханеке — о конце жизни и о том, как люди проходят через него вместе, — и корейский фильм Чин Мо Ёна My Love, Don’t Cross That River. Мне хотелось, чтобы Миранда думала о своём браке и о том, насколько искренней она сама была в своих чувствах к мужу. Ведь он не рядом и не может ответить. Их отношения показаны с точки зрения Миранды.

— Вы говорили, что сначала пытались рассказать историю от лица самозванца, а потом решили, что рассказчицей будет его жена. Голос Миранды нашёлся быстро?

— Нет, ничего не возникло быстро. Сначала меня раздражало, что она слишком жалуется и выглядит однозначной жертвой. Мне было скучно, а я подумала: если скучно мне, читателю тоже будет скучно. Выйти из тупика помогла история Элен и Андре: я поняла, что она должна занимать почти треть романа.

Так я увидела, что Миранда сможет справиться, потому что займётся тем, что умеет, — будет снимать документальные фильмы. Если она была замужем за лжецом, а общество обвиняет её в соучастии или глупости, она ответит своей работой. Как будто скажет: «Пусть он отвечает за свои поступки, а за меня ответит моё произведение».

Думаю, Миранда надеется, что документальное кино позволит ей прикоснуться к глубинной правде о любви. Эта правда связана со многими вещами: заботой, искренностью, любовью, которая похожа на камень — очень прочный, но постепенно истирающийся. Любовь подтачивают семейные трагедии, измены, ложь. А главное отличие пары Миранды и Шарля от Элен и Андре в том, что последние всегда были очень честны друг с другом — даже когда причиняли друг другу страшную боль, даже когда были на грани расставания. Миранда чувствует, что с её мужем всё было не так.

— Вы упомянули, как роман менялся, и работу над текстом: что вы убирали и отбрасывали. Важно не перегрузить читателя информацией и фактами, а дать некоторым вещам проявиться через диалоги, атмосферу и характеры.

— Да. Не знаю, самое ли это трудное, но на очищение романа я потратила целый год. Я очень строга к себе и, когда долго работаешь над текстом, начинаешь вычёркивать. Я просто машина по удалению: если фраза ничего не даёт, я безжалостно её убираю.

Но когда пишешь роман, возникает соблазн вставить, например, цитату Ницше. И тогда надо спросить себя: если она не вырастает естественно из разговора героя с дочерью, зачем она нужна? Нельзя просто вывалить на читателя всё, что ты прочитал. Нельзя превращать книгу в конспект всего, что ты потребил, — этакий Reader’s Digest. Нужно верить, что серьёзная работа над текстом даст результат. А если ничего не получилось, значит, таково качество самого текста, твоей работы.

— Помогло ли вам то, что Миранда — аргентинка, почувствовать себя на её месте?

— Меня это долго смущало и вызывало тревогу. Я писала роман, который по темам и многим сюжетным решениям казался мне очень французским — это самый французский из трёх моих романов, — но герои при этом говорили по-испански. Я не понимала, почему меня это так беспокоит. Потом спросила себя: как объяснить, что действие происходит во Франции, а персонажи говорят по-испански? И поняла: это похоже на мою жизнь дома, на мою повседневность. Мы с мужем иногда говорим по-испански, семья в основном общается на нём; у другого человека может быть акцент, дети тоже говорят по-испански…

Позже мне понравилась идея, что Миранда — дочь изгнанников. Она появилась не сразу. Мне кажется, в каждом мигранте — даже если он уезжает не как политический изгнанник, а по собственному выбору, — есть упорство и амбиция, желание одолеть систему, которая постоянно тебя отвергает. Это очень сильное чувство: либо оно у тебя есть, либо тебя раздавит страна, которая словно всё время открывает дверь и говорит: «Ты волен уехать».

Мне повезло во Франции, и я очень благодарна за многое хорошее, что со мной здесь произошло. Но быть мигрантом — тяжёлый опыт, и это знает каждый, кто переезжал в другую страну. Мне понравилось наделить Миранду таким упорством — как и Шарля, хотя его к этому подталкивают другие причины.

— С ним это связано с травмой детства?

— Думаю, у него другого рода нарциссические травмы. Из-за них он и создаёт миф о себе, влюбляется в собственный образ. Очень легко начать лгать, а потом влюбиться в созданного тобой персонажа. Проблема в том, что для сохранения лжи в целости о ней должно знать как можно меньше людей. Это и предстоит обнаружить Миранде: чтобы защитить свой миф, этот мужчина не говорит правду никому. Никто не знает, кто он. Так и действуют настоящие самозванцы, которым удаётся зайти далеко.

— В благодарностях к роману упомянут Хавьер Серкас. Вы говорили и об Эмманюэле Каррере. Обращались ли вы к Серкасу во время работы? В его книге «Самозванец» есть мысль, что человек, лгавший всю жизнь, может при этом приносить пользу какому-то делу. Это интересно.

— Платон называл это благородной ложью, а Вольтер тоже возвращался к этой идее. Особенно ясно она проявляется в политике. Вспомните, например, миф о том, что Францию освободили сами французы, — большую неправду, которая в определённый исторический момент помогла сплотить народ и двигаться дальше.

— В вашем романе есть и мысль о том, что счета, которые самозванец указывал в статьях для сбора пожертвований, действительно существовали. Получается, цель парадоксальным образом была благой.

— Мне хотелось усложнить эту историю и не давать читателю понять наверняка, был ли этот человек таким ужасным, каким его выставляла пресса, или он лгал, искренне веря, что его ложь этически ценнее правды. Во всех случаях с журналистами-самозванцами я видела одно и то же: они по-прежнему уверены, что творят добро и что их выдумки с этической точки зрения значимее фактов. Полная убеждённость, чувство полной безнаказанности. Их совершенно не затронуло профессиональное обязательство журналиста говорить правду.

Я много разговаривала с людьми, которые писали художественные произведения на документальном материале. С Серкасом мне посчастливилось познакомиться много лет назад; у нас состоялся очень увлекательный разговор о «Самозванце». Я читала и перечитывала эту книгу.

— Она завораживает.

— Я обожаю документальные романы Серкаса, особенно «Самозванца». Когда начала работать над этим случаем, написала ему и спросила, как поступить: нужно ли встречаться с этим психопатом или нет? Я также много говорила с Хорхе Вольпи, автором книги «Уголовный роман». Он сказал, что документальный роман преследует тебя всю жизнь: ты никогда не избавишься от возможности, что кто-то почувствует себя задетым и ответит тебе. Серкас сказал примерно то же: иногда правда, к которой можно прикоснуться через вымысел, сильнее той, что удастся узнать в беседе с реальными участниками событий.

Мне было спокойнее услышать это от двух авторов документальных романов. Я не уверена, что смогла бы справиться с такой личностью. Если беседуешь с таким человеком, он, полагаю, тоже будет ждать от тебя определённой точки зрения.

— Напоследок: роман очень кинематографичен. Вы думаете, он может стать фильмом или сериалом?

— Для меня было важно, чтобы он получился визуальным. Впервые я так много работала с образами. Мне это очень нравится: на занятиях по творческому письму я учу создавать истории отталкиваясь от визуальных образов. Но до этого романа мне не случалось так ясно видеть картины будущего текста: лес, Рамбуйе, фотографии. Многие сцены возникали передо мной очень отчётливо.

У романа есть и особый ритм: он немного похож на триллер. Это триллер о разлюблении — как расследование истории любви, которая была настоящей, но превратилась в нелюбовь, в сюжетной логике, напоминающей детектив. В романе много кинематографических элементов. К счастью, мы с аргентинско-уругвайской продюсерской компанией вот-вот подпишем договор о приобретении прав на экранизацию. Проект будет французским, хотя продюсерская компания аргентинско-уругвайская. Мне кажется, этот роман очень французский. Я с трудом представляю его снятым где-то ещё: если действие не происходит во Франции, если его снимает не французская режиссёрка с французскими актёрами, я этого просто не вижу.

— Почему вы сказали «режиссёркой»?

— Я представляю себе именно режиссёрку. Ну, мечтать не вредно.

— Вы представляете конкретный взгляд, определённую перспективу?

— Да. Пока писала роман, я пересмотрела «Анатомию падения», посмотрела «Похищение» — ещё один замечательный французский фильм о лжи, снятый Ирис Кальтенбак. У меня было много визуальных ориентиров. Мне очень хотелось бы, чтобы за экранизацию взялась молодая французская режиссёрка. А если одна из тех, чьи фильмы я смотрела, пока писала, — тем лучше.