«В ожидании Годо»: искусство удерживать пустоту

Через четыре дня после премьеры «В ожидании Годо» в парижском Театре Вавилона, состоявшейся 9 января 1953 года, Сэмюэл Беккет написал Роджеру Блену письмо, посвящённое одному-единственному вопросу. В финальной сцене Эстрагон снимает ремень, чтобы предложить его в качестве верёвки, но брюки не падают до конца. Беккет просил, чтобы они спустились полностью — «до щиколоток», — и добавлял, что для него это крайне важно. Автор, всю жизнь отказывавшийся объяснять, кто такой Годо, точно знал, до какого места должны опуститься брюки.

Елена Пимента поставила «В ожидании Годо» в театре «Альвеар» на улице Корриентес — и брюки падают до щиколоток. Двое старых друзей, Владимир (Луис Сьембровски) и Эстрагон (Даниэль Араос), ждут у дерева на обочине, в сумерках, некоего Годо, который назначил им встречу. Появляются Поццо (Освальдо Санторо), называющий себя хозяином этой земли, и Лаки (Пабло Сейхо), привязанный к верёвке, которую держит Поццо. Они уходят. Затем приходит мальчик (Оливерио Бекаррия Эрмида и Гонсало Науэль Агирре) и сообщает, что Годо сегодня не придёт, но придёт завтра. Восходит луна. Двое мужчин решают уйти — и остаются на месте.

Второй акт повторяет ту же схему с изменениями, которые постановка должна сделать заметными: на дереве теперь несколько листьев, Поццо ослеп, а Лаки онемел; мальчик отрицает, что приходил накануне, и только Владимир помнит случившееся. Симметрия не идеальна — и именно в этом несовершенстве заключена драма. Будь оба акта одинаковыми, пьеса превратилась бы в механизм. Но они различаются, и зрителю приходится замечать эти различия, как и Владимиру. Беккет превращает память публики в часть драматургического действия.

Тот, кто помнит первый акт, видит во втором упадок. Читатель может вернуться на предыдущие страницы и сравнить их, а в театральном зале время идёт только вперёд: ожидание героев совпадает с ожиданием зрителей. Каждый нюанс помогает увидеть, что остаётся неизменным, а что меняется.

Вопрос о личности Годо занимает в литературе о пьесе несоразмерно много места. Когда в 1952 году французское радио передало отрывки из пьесы, Беккет написал Мишелю Полаку письмо, которое теперь печатают на задней обложке изданий «Минюи». По сути, он говорил, что знает о персонажах не больше, чем они сами говорят и делают, и что ему неизвестно, кто такой Годо. Алан Шнайдер, режиссёр первой американской постановки, ответил ему: «Если бы вы знали, вы бы включили это в пьесу».

Христианские отсылки в пьесе действительно многочисленны. Это и два разбойника, распятые рядом с Христом: в начале Владимир напоминает, что из четырёх евангелистов лишь один рассказывает, как один из них был спасён. Это и мальчик, который пасёт коз, тогда как его брат пасёт овец, и обращение к милосердию во втором акте. Как рассказывал Гарольд Хобсон, Беккет говорил ему, что его привлекла форма фразы, приписываемой святому Августину, о двух разбойниках — одном спасённом, другом осуждённом. Именно форма, а не учение: Беккета интересовала симметрия с единственным различием. Так же устроены два акта пьесы.

Постановка неукоснительно следует указаниям текста. Пластичность и артистическая гибкость Араоса подчёркивают комические моменты с такой точностью, что его Эстрагон становится незабываемым. Санторо каждый раз властно входит на сцену и задаёт точный ритм паузам, прописанным в пьесе. Сьембровски убедителен во всём: его точное владение эмоциональными состояниями Владимира раскрывает самое безысходное измерение этой пьесы — надежду, утрату надежды, новую надежду, отчаяние, но также любовь и дружбу. Пабло Сейхо воплощает Лаки всем телом, а его безумный монолог — настоящий урок актёрского мастерства.

Стоит отметить световое оформление Давида Сельдеса: оно создаёт пространство с чётким ритмом. Сценография и костюмы Ванесы Абрамович помогают выстроить танец пространства и предметов, окружающих персонажей, затерянных в бездонной пустоте. В этом танце важна и работа Даниэля Мальвасио, консультанта по движению. Художественное руководство Хосе Томе вносит весомый вклад в развитие спектакля.

Перевод Аны Марии Мойс корректен и порой очень близок к оригиналу. Однако обращает на себя внимание испанское «tú» вместо риоплатского «vos». Это создаёт ненужный диссонанс: зритель слышит в целом хорошо адаптированный к местной речи текст и вдруг — «tú quieres» («ты хочешь»), что совершенно не соответствует здешнему разговорному языку и сбивает с толку. Более того, актёры несколько раз забывают об этом требовании и переходят на «vos», ещё отчётливее выдавая искусственность такого решения.

Постановка «В ожидании Годо» на улице Корриентес особенно важна сегодня, когда вопросы «кто мы?», «что мы здесь делаем?», «в чём смысл нашей жизни?», «кто её пишет и кто пишет наши сны?» обрели новое экзистенциальное звучание. Она напоминает: великое искусство — не в ответах, а в том, чтобы продолжать задавать вопросы, и в понимании того, почему брюки должны упасть до щиколоток, даже если мы не знаем почему.